В. В. Розанов «Об античных монетах»

Е.В. Лепехина

 

В настоящем сборнике мы переиздаем очерк о нумизматике известного русского философа и публициста Василия Васильевича Розанова  (1856-1919). Ряд отдельных фрагментов объединен автором под общим названием «Об античных монетах». Очерк не был помещен ни в одном из двух выходящих в настоящее время собраний сочинений писателя. Это не удивительно, так как огромное количество его статей и заметок, зачастую анонимных или подписанных псевдонимами, затеряно на страницах различных периодических изданий и не поддается точному учету. Посмертные публикации наследия Розанова на протяжении полувека после его кончины были единичны и случайны: как правило, они редко привлекали внимание широкой читательской аудитории. Не стал исключением и очерк «Об античных монетах», впервые увидевший свет в 1939 г. в книге М. М. Спасовского «В. В. Розанов в последние годы своей жизни». Письма и рукописи Розанова, опубликованные в этой книге, Спасовский в 1926 г. вывез при отъезде из СССР. Как он писал в предисловии, рукопись-монографию «Об античных монетах» с подзаголовком «Как и почему пришло на ум собирать древние монеты» Розанов предоставил в распоряжение журнала «Вешние воды» в самом конце 1916 г., незадолго до Февральской революции. Предполагалось печатать по 16 страниц в каждой из очередных книг журнала с таким расчетом, чтобы потом эти тетради можно было переплести в самостоятельное издание. По словам Спасовского, публикация не состоялась в связи с революционными событиями 1917 г. По замыслу Розанова, его записки должны были чередоваться с письмами о нумизматике отца Павла Флоренского, однако были ли написаны последние, неизвестно.

Очерк «Об античных монетах» — не первое обращение Розанова к нумизматике. Еще в 1906 г. в двух номерах «Нового времени» он опубликовал эссе «Археология древних миниатюр», впоследствии неоднократно переиздававшееся. Отдельные его фрагменты повторены и в публикуемом очерке «Об античных монетах». Однако в отличие от эссе, новое произведение отчасти можно отнести и к излюбленному писателем мемуарному жанру. Розанов пишет о том, как и почему он начал собирать монеты, о современниках — известных нумизматах А. К. Маркове, А. В. Орешникове, Х. X. Гиле, О. Ф. Ретовском, с которыми ему довелось общаться, о своеобразном мире собирательства. Глубоко понимая и постигая тему, он превращает отдельные размышления и портретные зарисовки в увлекательный рассказ.

По воспоминаниям Розанова, началу его увлечения античными монетами способствовал Орешников, знакомство с которым состоялось в 1880-е гг., но интерес к античной истории проявился еще в детстве. Вспоминая о первых прочитанных им книгах, он писал «…и главное, самое главное: часть 1-ая „Очерков из истории и народных сказаний“ (Грубе?), начиная Финикияне, Сезострис, Суд над мертвыми, Алиас и Кир, Фемистокл, Поход Аргонавтов, Леонид и Фермопилы. Греков и римлян до поступления в гимназию я знал, как «5 пальцев“ и совершенно с ними сроднился, благодаря этой переводно-немецкой книжке. Она была без переплета, но вся цела, и лет пять была единственным моим чтением. Это единственное чтение, легшее на душу одиночным, не рассеянным впечатлением, страшно сохранило, сберегло душу. Оцеломудрило ее. Эта книга была моим Ангелом-Хранителем“».

Судя по заметкам, петербургский период (1893-1917) в жизни Розанова был наиболее насыщенным в плане его увлечения нумизматикой. Работа в Государственном контроле чиновником особых поручений, а затем постоянным сотрудником «Нового времени» значительно увеличила доход семьи, позволив, вероятно, тратить больше средств и на пополнение коллекции. Э. Ф. Голлербах так описывал петербургскую квартиру Розановых: «Квартира Розанова походила на своего хозяина: в ней не было ничего банального, — нельзя было понять, какая разница между „гостиной“, «кабинетом» и «спальной»; в гостиной библиотека, множество книг, гипсовая маска Страхова, Мадонна, нумизматическая коллекция. Здесь принимали гостей, вообще это было место «разговорное»' и «проходное“».

В статье Розанов рассказывает, как приходил за научными консультациями в Эрмитаж к хранителям Монетного отделения, кабинеты которых помещались в те годы на хорах Двенадцатиколонного зала в Новом Эрмитаже. Есть также упоминания о петроградских антикварах, указания на занятия нумизматикой появляются и в других произведениях Розанова: «Был 1-й час ночи. Все давно уснули. Я встал из-за монет (античные, определяю)» или «4-й час утра; кончаю занятия нумизматикой» и др.

В ряде произведений изображения монет из своей коллекции Розанов использует в качестве иллюстративного материала. По воспоминаниям дочери Розанова, Татьяны, для срисовывания монет была приглашена Татьяна Николаевна Гиппиус (сестра З.Н.Гиппиус). Т. Розанова пишет о том, как отец разбирал монеты, любовался ими и рассматривал в лупу отдельные детали, сверяя их по каталогам, записывал определения на маленькие этикеточки, которые затем вкладывал в картонные коробочки, оклеенные зеленой бумагой. Шкаф с плакетками, в котором хранились монеты, был приблизительно 2 м в вышину и 2 м в ширину. Обычно Розанов занимался нумизматикой с 12 ночи до 4-5 часов утра, а днем спал еще два часа (детей на это время уводили гулять, чтоб не мешали). О том, как высоко ценили современники его нумизматические познания и коллекцию, свидетельствует рассказ Т. Розановой о приглашении Розанова великим князем Сергеем Александровичем во дворец для ознакомления с его коллекцией.

Достаточно подробно излагает Т. Розанова судьбу коллекции. В середине 1917 г. Розанов с семьей переехал из революционного Петрограда в Сергиев Посад. При переезде золотые монеты он передал на хранение в сейф Главного государственного банка, который вскоре был эвакуирован в Нижний Новгород. Шкаф с серебряными и медными монетами оставили на хранение на складе в Петрограде, однако вскоре из-за перепадов температуры пазы в шкафу разбухли, коробочки сместились, что привело к депаспортизации монет – пропала работа всей жизни Розанова. Почти в то же время, когда он возвращался из Сергиева Посада в Москву и заснул на вокзале, у него пропали три любимые золотые античные монеты, с которыми он никогда не расставался и носил в кармане брюк. Об этой утрате Розанов никогда не мог забыть.

Часть серебряных монет в 1920 г. была продана в Исторический музей. Полученных денег, как пишет Т. Розанова, «хватило на два килограмма сливочного масла и на то, чтобы заплатить за квартиру». Оставшиеся серебряные и медные монеты, от покупки которых учреждения отказались, хранились сначала у знакомых, а в декабре 1947г. были проданы «в частные руки — одному армянину». Т. Розанова пыталась спасти от переплавки хотя бы часть золотых монет, отданных на хранение в Государственный банк, ездила в Наркомпрос к Троцкой с ходатайством о передаче их бесплатно в музей. Но следов этой части коллекции не нашли, а документы вернули.

В настоящее время рукописное собрание Розанова хранится в ГМИИ и ОР РГБ, а нумизматическое (около пяти тысяч античных монет), переданное в 1924 и 1936 гг. из Института классического Востока, — в Отделе нумизматики ГМИИ.

С коллекцией Розанова связано и одно из преданий о его смерти, рассказанное С.Н.Дурылиным: «Когда Василий Васильевич умер и закрылись глаза, нужно было положить на веки медяки, чтобы не раскрывались веки. Но денег тогда медных в России не было, и карманы были полны ничего не стоившими бумажными пятачками Керенского. И пришлось взять какие-то медяки из египетской коллекции и их древнею медью с Озирисом и Аписом придавить глаза, еще не давно зорко рассматривавшие с восторгом эти самые монеты».

Во введении к очерку М. М. Спасовский так характеризует произведение Розанова и готовит читателя к встрече с ним: «…“Об античных монетах» — это, откровенно говоря, вовсе даже и не монография и уж вовсе не сочинение. Для «сочинения» нужен «сочинитель», а здесь-то его как раз и нет.

Представьте себе, что в углу широкого низкого дивана, забравшись с ногами, сидит человек. На коленях у него коробка с табаком и гильзами и он набивает папиросы. Тут же рядом лежат монеты разные, — некоторые в «Варинькиных мешечках» (вторую жену В.В.Розанова звали Варварой), есть и в старых конвертах, и разложенные аккуратно в плоских ящичках — на фланели. И человек этот рассказывает, а не «читает лекцию», и вы слушаете, вместе с ним трогаете монеты, рассматриваете их и ощущаете, не столько умом постигаете тему, так пестро и ярко излагаемую, а душою, чувствами, и при этом наглядно, картинно, — именно, осязательно.

Рассказчик вводит вас в мир своей мысли, как в какое-то удивительное царство, где для него все реально, — где самая «сухая», такая «скучная» и «слишком уж отвлеченная» и «далекая» тема вдруг превращается в живой трепет чего-то  не только глубокоинтересного, но близкого, простого и милого и «конечно, нужного“ […]».

 

В. В. Розанов

ОБ АНТИЧНЫХ МОНЕТАХ

 

Вместе с Павлом Александровичем Флоренским мы – заядлые любовники монет. В письмах мы то любимся, то ссоримся, спорим о земле и о небе; но когда глаза наши устремлены по одной оси и перед нами лежит греческая монета, то мы только потрагиваем за руку друг друга и уже не можем ничего говорить. Мир умолкнул, толпы нет, на нас глянула жизнь из-за двух тысяч лет, и завороженные ею мы ничего не видим, не слышим в «юдоли здешней», иде же бысть «скрежет зубовный и окаянство».

Давно нам хотелось обоим соединить в одной статье мысли свои, занятия свои, а я мечтал всегда — и сердца. И вот пусть под «кое-чем» из нумизматики, приводящей в забвение ум, как некогда игра Орфея в Аиде (если я не перевираю мифологию) наводила тот же экстаз и беспамятство, — пусть это наше давнишнее желание будет исполнено.

Буду чередовать отрывки его и свои, почти не приводя их в порядок: по бессилию, по старости.

Вот давно написанный отрывок, которым я думал доброхотного читателя «ввести в интерес собирания древних монет». Для этого я почел за лучшее и простейшее — отчего и как начал сам собирать их.

 

Как и почему пришло на ум собирать древние монеты.

Собирание мною древних монет имеет, как ни странно сказать, — определенное историческое начало и почти мифическое рождение. А. В. Орешников, ныне знаменитый нумизмат, — увы, по русской нумизматике, — а по молодости купил значительное количество греческих и римских монет, — или числом 900 за 1.000 руб. или тысячу монет за 900 руб. Две эти цифры я удержал в памяти забыв, которая к чему относится. Это, без сомнения, те монеты, которые он упоминает в своем «Описании греческих монет Московского университета», как принесенные в дар этой almae matri, из скромности назвав их «небольшим количеством».

На самом деле, и количество, и качество их было значительно. Показывая товарищу своему по учению, А. К. Белкину и мне, это собрание, он отделил из него одну монету (дублет), бронзовую Септимия Севера, с изображением на оборотной стороне императора на коне, которого ведет за повод нагой человек и надписью ADVENTVS AVG.

Было это в 1880 году. Монету я постоянно носил при себе, в течение странствующей жизни учителя; и, по временам вынимая ее, любовался. Глаз мой заметил, а душа была удивлена необыкновенною натуральностью — художеством изображения. Будь монета сделана в наши времена, — ведение лошади всадника было бы изображено через фигуру перед нею идущего человека, который держит повод. Понурый слуга или чиновник, в приличной случаю или положению одежде, шагает впереди лошади, — шагает впереди: и только! Здесь поводарь взят в пол-оборот: нога его, которую вот-вот он перенесет в новый шаг, уже отделена пяткою от земли, когда передняя нога стоит на земле всею ступнею. На монете видна ступня задней ноги в сгибе; прелестно выделяется ея пятка! И сам он, ведущий не «лошадь», а поистине коня — полуобернулся на императора: каждый знает, до чего красива и выразительна фигура человека в этом полуобороте!

— Так не умеют теперь делать! — думывал я не раз. Потом догадался о худшем, об обломовском: — Так не хотят делать! Ну, зачем представлять человека «идущим», когда можно представить его просто «растопырившим ноги», что конечно «сойдет» для казенного ведомства, заказавшего резчику монету…И «оборачивающегося»: это просто даже и не пришло резчику в голову, да и не было бы ему позволено: «Зачем оборачиваться?»… Нечто дерзкое в отношении императора, не церемонное, не служебное…

— Э, нищие! Нищие, дохлые и клячи…

Так говорил я, пряча монету обратно в карман. Под ADVENTVS AVG стояло волшебное SC – Senatvs Consvlto, как я уже знал из объяснения Орешникова. Маленькое объяснение нашей исторической дохлятины. Но SC было совершенно стерто: и только, лизнув монету и отведя ее в сторону, поворачивая так и этак, можно было видеть эти две буквы, говорившие о Риме больше, чем Кюпер.

Волшебный край… и прочее, как вздыхали наши поэты.

Монету эту я носил про себя и для себя, эгоистически. Но изредка показывал ее ученикам Брянской, Елецкой и Бельской гимназии, — приблизительно с теми комментариями, какие написал сейчас. Ученики также как я восхищались живостью и натуральностью изображения. Я убежден, что горсть римских республиканских денариев, данных классу для рассматривания, сказала бы им больше о древнем мире, чем мертвые рисуночки, продукт нашей техники, приложенные к 75-копеечным учебникам.

Но наш «классик», Д. А. Толстой, едва ли знал, что в Риме были «денарии»; и через это последние избавились от унижения, «нести службу» в его ведомстве…

Бог с ним…

Который-то ученик в Бельской прогимназии, в ответ на показанную классу монету Септимия Севера, — принес в класс и подарил мне взятую «от мамаши» неизвестную монету. Сейчас же я определил, что это была арабская монета. Она вышла очень удачная: лет 12 спустя А. К. Марков определил ее, как диргем (?) Гаруна-аль-Рашида, отчеканенный в городке, коего не значилось в Эрмитажном собрании. Я просил его принять ее в дар, — и ныне эта монета Бельского гимназистика будет вечно сохраняться в шкафах Эрмитажа, до скончания русского царства… Такового скончания, станем надеяться, не будет.

Затем во внутренних городах России я никогда не видел ни одной древней монеты, а в библиотеках гимназий не видал никогда ни одного сочинения по нумизматике. Россия была глуха, абсолютно глуха, к миру древних монет; и отношение ея к ним можно бы выразить вопросом спросонья:

— А разве они есть?

Как я не смеясь и не шутя говорю, что Толстой [Д. А. Толстой. — Е. Л.] вероятно предполагал, что в Риме расплачивались «рублями» и «копейками», — при том не полновесными, «нашими», — так точно вообще нельзя было встретить в России человека, имевшего бы какое-нибудь представление о нумизматике. Только знакомясь с сочинениями Владимира Соловьева, я где-то  прочел у него в публицистике: «…бывают всякие науки, в том числе и смехотворные: есть напр. наука — нумизматика или еще преподается в училищах государственного коннозаводства наука о копыте кавалерийской лошади»…

И пошел, и пошел наш остроумец: во фразировке этой мысли я могу ошибиться; но не ошибаюсь в том, что меня поразило — в сравнении нумизматики с отделом конюшенного ведомства. Только когда в кабинете А. К. Маркова я увидал на стенах портреты – как наших «Пушкина и Гоголя» — знаменитых нумизматов – вероятно, де-Сольси, Бабелона и других, я измерил все самоуверенное невежество Соловьева.

В первый раз русского, «поверившего в нумизматику», я встретил в Кисловодске. Это был персиянин-часовщик, лет за тридцать. Худенький, черный. Торговал в лавчуге-лавченке против «галлерей». На столике у него я увидал несколько серебряных монеток, и, обомлев, прочитал на одной:

FAVSTINA AVGVSTA

А на другой:

IMP C VESPASIANVS…

— Боже мой! Боже мой! Фаустина, жена Марка Аврелия (Это была Фаустина старшая, жена Антонина Пия, — в маленькой жемчужной диадеме, но тогда я этого не знал. Примечание В. В. Розанова), философа, — моего любимого, нашего русского любимого! Неужели это подлинная?!! Но такой вид, как будто подлинная.

И Веспасиан, разрушивший Иерусалим! Неужели от тех пор? И надписи ясны, монеты совершенно сохранились, не как моя Септимия Севера, почти стершаяся, некрасивая. Как красива Фаустина: сколько достоинства и гордости в лице. Римская женщина, подлинная римская женщина, вот из тех, о ком пишет Кудрявцев в «Римских женщинах». А это… почти, увы, стертая — Августа: сзади что-то  непонятное: два кружка, две полочки и около них пухлые червячки (Кай и Луций, внуки Августа, – со щитами и копьями. Примечание В. В.Розанова). А это Николай Чудотворец…. Почему она попала в древние монеты? А как сохранилась!

На лицевой стороне прекрасной серебряной монеты было иконное изображение Св.Николая, в архиерейской митре, — с чертами строгими и суровыми, как всегда и пишут этого святого, давшего пощечину Арию…

— Хорошо. За римские я даю по три рубля; Августа — стерта почти, но Бог с вами – даю и за нее три рубля. Но это — дешевле? указал я на Николая Чудотворца.

Персиянин посмотрел на меня злобно и гневно:

— Аршок! Тысяча лет! Больше тысячи лет!

Он выкрикивал прямолинейные предложения, очевидно, не владея языком. Продолжая совершенно недоумевать, как «св. Николай Чудотворец» попал на монету, — и, следовательно, что эта за монета — я дал и за нее три рубля. Что было изображено и написано на обороте — я совершенно не понимал. Не мог уловить…

Это был Сапатрок, — парфянский царь. Древность – более 2000 лет. Портрет его действительно до удивительности совпадает, — но только в профиль, — с Николаем Чудотворцем. Шапкообразная, украшенная жемчугом, тиара парфянских царей, — дает полную иллюзию архиерейской митры.

Чтобы кончить о «мифическом периоде» собирания мною монет, — передам еще о нумизмате, торговавшем на Гороховой улице (в СПб.). Увидя на окне его лавочки среди старых русских и несколько римских монет, я вошел в нее. Было узко, тесно и не очень светло. За прилавком сидел в тулупе бледный, сморщенный старик, — или молодой похожий на старика. Это был несчастный скопец ( «скопцы-менялы»). На мой вопрос он распорядился «подручному» подать мне, что требовалось (с окна дощечку с монетами).

Я копался. Отбирал. Не решался. Ничего не было интересного. Скопец сидел неподвижно. «Подручный» его был тоже скопец. После выбора, — или нерешительности, — он спросил «подручного», желая знать, какие я выбрал монеты.

Тот, не понимая выбора, был в затруднении, как ответить. Дело в том, что среди монет были и татарские, как известно — с надписями и без изображений. Тут-то и сказалось и «первое нумизматическое сведение», какое я услыхал от природного русского: ибо на Кавказе со мной говорил перс.

— Какие они отобрали? спросил он про меня.

Молчание. Он пояснил:

— Если с головами — значит римские.

«С головами»… В самом деле, мусульманские — «безголовые». Первое большое деление нумизматики…

* * *

В 1899 году П. П. Перцов, известный писатель, — много путешествовавший по Италии, — вернувшись из родного «гнезда» в Казани, зная мою страсть к древним монетам, подарил мне горсть драхм и 1 афинский статер: отнеся их в Эрмитаж – я показал их доброму хранителю последняго, А. К. Маркову, — преподавателю нумизматики в Археологическом Институте. И как «профессор» всякому бы студенту, — он мне называл города и страны — Сикион, Аргос, Фессалию, Ахейский союз городов, Афины, Флиус, и проч., где чеканились монеты.

— Подлинные? спрашивал я испуганным голосом.

— Никакого нет сомнения, ответил он мне равнодушно.

Такое равнодушие!

— Но какого же века? времени?

— Афинский статер не позднее 5-го века…

— Времени Перикла?!! — я не смел верить ушам.

— Да. И Пелопонесской войны.

Также равнодушно и спокойно.

— Эти же позднее, четвертого и третьего века.

И он ушел в исторические и мифологические объяснения.

— Сикион…

— Но почему вы знаете, что эта монета — «Сикиона»?

— А маленькое Е под Химерой.

— Какой «Химерой»? Это — лев?

— Лев, коза и змея, — вместе соединенные: видите, змейка, поднимается над спиною льва. Действительно — «змейка»: почему же я раньше не видел?? И Е: но почему он знает, что Е значит: «Синион»? Почему он знает Флиус?

— А протома была.

— Какая «протома»?

— Передняя половина быка, — ответил он нетерпеливо. И Ф и четыре точки. Это монета Флиуса, в Пелопонесе.

«Боже мой! Боже мой! Почему же этого нет у Иловайского, — когда это так интересно и ново».

Полная и большая фигура Маркова была невозмутима. Он охотно объяснял. Но уж очень спокойно. Нисколько не волновался: и хотя с интересом пересмотрел в лупу все мои монеты, но нисколько не был ими ни изумлен, ни восхищен. Между тем он видел Химеру, — сделанную людьми, верившими в Химеру!!

Только через год и вообще «со всем ознакомившись» я не мог не догадаться, ЧТО единственное отношение, какое он мог чувствовать к моим «все новым и новых сокровищам» — было ощущение скуки и что я его отрываю от занятий. Но – неистощимо терпеливый — он не показывал и вида.

— Но где все это прочитать?

— Есть атлас Цыбульского, изданный Вольфом.

Купил. За 4 рубля. Но это — сделанная «во вкусе Толстого» возмутительная по невежеству мазня царскосельского учителя гимназии. Смешное в «объяснениях» составляло то, что он, при указаниях на монеты, все делает ссылки: «Хранится в Британском музее», «находится в Берлинском мюнц-кабинете». Тогда как все это, т. е. эти монеты, хранятся в Эрмитаже, в Петербурге: но ему из Царского Села лень было дотащиться до Эрмитажа, и он «содрал» изображения из печатных изданий иностранных музеев, никогда и в глаза не видав подлинных монет, ни — Лондона, ни — Берлина!!

— Да, этот «иностранец из Лондона и Парижа» всего только шьет скверные пальто на Гороховой. Но что же сделали русские? Например, Марков?

Я не мог внутренне не упрекать его. Он подарил мне тогда свои изящные: «Les monnais des rois parthes. Supplement a l’ouvrage de M. le comte Prokesche-Osten. Par Alexis de Markoff. Paris, 1877». Две, квадратной формы, тетради-книги, с превосходно выполненными изображениями монет. Тут-то я рассмотрел и своего «Николая Чудотворца»… Вся книга полна изящества (изложения), ума и необозримой учености.

— Но отчего вы это написали по-французски? — спросил я его раз с полуупреком.

— Потому что это французам нужно, — ответил он равнодушно.

«А русским»… подумал я.

— А русским? — спросил я вслух.

— Ну, пять-шесть человек. Разве для 5-6 читателей можно издавать книгу?

Позднее занимаясь по «Каталогу греческих монет Британского Музея», — я увидел в подстрочных примечаниях ссылки на этот труд Маркова. И передал ему:

— Да. Вскоре по появлении на французском языке, кто-то  перевел ее и на английский. И англичане пользуются.

Все также равнодушно. «А на русский» — никто не перевел. Ни одному студенту не пришло этого в голову.

— Ну… Верно социал-демократией занимаются. Что русскому студенту до парфян.

— Хоть бы вы своих слушателей в Археологическом институте заставили?

Он повел плечами. Я опять сетовал:

— Но как же я их «заставлю», если они ничего в науке нумизматике не понимают. Они напутают и испортят.

Я вспомнил Соловьева (Влад.) и Цыбульского.

 

* * *

Все делается постепенно…

И я узнал, что уж не такое полное отсутствие нумизматов в русской земле: как тихие тени, они прилетают в Эрмитаж, в его полусветные залы и, пробираясь по высокой лесенке «на верх», в «святилище науки», — около старожилов Эрмитажа, А. К. Маркова и О.Ф.Ретовского, определяют монеты, составляют их описания, делают сургучные слепки (особого состава мягкий сургуч) с интересных эрмитажных экземпляров, и, словом, «входят в подробности». Это слова незабвенного X. X. Гиля, как-то  мне сказанные:

— Всякая вещь становится интересна из своих подробностей. Так и нумизматика: пока вы не начали ее изучать, т. е. с лупою в руках не начали знакомиться с подробностями каждой монеты, все они и вся нумизматика кажутся неинтересными.

Истинно. Как и то, что «взяв лупу» и раскрыв книги – уже не расстанешься с нумизматикою.

Позднее я узнал превосходный, — по точности и необозримым подробностям, — труд Бутковского-Глинки.

«Petit Mionnet de poche ou repertoire pratique a l’usage des numismatists en voyage et collectionneurs des monnaies grecques, avec indication de leurs prix actuels et de leurs degree de rarete par Alexandre Boutkowski-Glinka. Berlin, 1889».

Это в своем роде «Бедекер» нумизматики: старательность, с которою составлена эта книга (увы, — начало только труда, не конченного за смертью автора), введение автором множества монет, оставшихся неизвестными знаменитому Мионне, — точность, пунктуальность, научность — все делает труд этот именно «Бедекером», незаменимым «спутником» собирателя древних монет! Ах, — если бы труд этот был написан по-русски: давно-бы он уже толкнул русских к снятию этою интереснейшею стороною классического мира! Как он написал в другом своем труде: «Нумизматика, или История монет древних, средних и новых веков. Составил А. П. Бутковский. Москва, 1861».

В этом-то труде он и выразился (стр. 2):

«…Масса античных монет представляет собою как бы одно металлическое зеркало, в котором отразился весь древний мир с его произведениями и постепенным развитием искусств».

Это — самое лучшее определение нумизматики, какое я знаю и какое можно ставить себе: определение художественное, открывающее самую сердцевину ея, причину ея интереса, занимательности, нужности. И далее Бутковский продолжает – изъясняет:

«Присущие гражданскому обществу, в разных его состояниях, древние монет разъясняют нам: жизнь городов, законы, бесчисленные учреждения, войны завоевания, заключения мира, перемены правлений, торговлю, колонии и народные союзы – увековечивают собою пресекшиеся роды и фамилии и сохраняют в живом воспоминании личности великих людей» (там же).

Это открывает значение нумизматики как самостоятельной, самоценной науки, — не как «пособия» только, не как ветви археологии… Отсюда-то, из самоценности нумизматики, и проистекает тот неистощимый энтузиазм, какой впадает всеми нумизматами к своему предмету: они вовсе не зачитывается трудами по истории Моммзена, Курциуса, Грота; жар их собственно как к книге, как к чтению или не велик, или не очень велик. Они рассматривают и рассматривают… Что же они рассматривают? Да «металлическое зеркало, отражающее весь древний мир»: сейчас отражающее, перед глазом нумизмата, как-бы этот мир еще жил, волновался, никогда не умирал!

«Никогда не умирал» мир, на самом деле давно ушедший в могилу.

Вот сердце нумизматики…

Понятно «рассматривание» нумизматом предметов своей науки. Оно подобно очарованию и волшебству: с лупою в руке, «на верху» Эрмитажа, Ретовский или Марков, держа в руках золотой статер (неразборчиво), с головою Пана, — и львом, держащим в пасти конец сломанного дротика (сцена древней охоты), — вовсе забывают, что они «русские», что они «служащие в Эрмитаже», что они «получают жалование», что они «носят мундир»; но, как писал Лермонтов:

…погружая мысль в какой-то смутный сон

Лепечет мне таинственную сагу

Про мирный край, откуда…

— откуда вот взяли эту монету: про Панич копею (так у В. В. Розанова, имеется в виду Пантикапея. — Е. Л.), Ольвию, про… весь, весь древний мир.

Никто не имеет такого осязательного отношения к древнему миру, как нумизматы: вот источник их энтузиазма, рвения, — и необозримых, изумительных трудов, какие они написали!!!

Нумизматика, — само по себе, одна, количественно обширнее, книгами и сочинениями богаче, нежели все отделы древней истории, в совокупности!!

Конечно — это вполне самостоятельная наука… Даже бедно сказать — «наука», нумизматика переступает обычные определения «науки», как некоего знания, ведения, как некоего открывания и открывания нового. Ибо она, содержа в себе труднейшие знания совершенно точного характера, относящиеся к палеографии, истории, и проч. и проч., есть именно…

— Осязание древнего мира и всего, что отсюда проистекает.

Журналы нумизматические, — и статьи в них помещаемые, как и необозримые томы, посвященные изучению древних монет — работают над бездною вопросов, возбуждаемых нумизматикою, при пособии историков и археологов древняго и нового мира, но это — не все. Это — «наука», в обычном определении ея; но нумизмат волнуется и движется не только этим: его толкает, поддерживает в неусыпных трудах, волнует именно зрелище, и без «живых монет», только по книгам и с книгами – невозможно сделаться «нумизматом». Невозможно (как во всех прочих науках) — прочтя сто книг — написать к ним 101-ую. Так выйдет «Цыбульский», а не «нумизмат».

Где-же здесь секрет еще? Не захватывая вполне дела, — мы скажем только о художестве, о эстетике. «Эстетика» — древнее слово, и значит — «ощущение»: «эстетика» у древних была более физическою, чем теперешняя наука «эстетика», которою занимаются совершенно неуклюжие профессора, ни разу не полюбовавшиеся ни женщиною, ни статуею. Нумизматы вот и суть последние «эстетики» в древнем смысле: мотивом их научных трудов и двигателем всей их жизни служат столько-же «интересы» в сухом смысле «науки», палеографии, истории и проч., сколько и «осязательный восторг», ими овладевающий при всматривании в гипнотизирующее «металлическое зеркало» древнего мира (Бутковский). Тут входит много эстетики: но, в конце концов, есть немножко и магии… От античного мира с такою безграничною любовью рассматриваемого, отделяется что-то  наконец живое, воскресающее — и входит в нумизмата, будя в нем древняго человека, через атавизм, полузоологический, полуисторический…

Как в Лермонтове заговорил предок «шотландец Лерма», так в нумизмате пробуждается «старьевщик» древних Афин, «торговец» Александрии, «soriba» или «cives» Рима, а то и целый «сенатор» Вечного Города: и вот это «пробуждение древняго человека в современном» и составляет живой нерв нумизматики. На этой ступени — и для всех нумизматов она есть подлинная и действительная — нумизматика, «сия бедная наука», которой дал такое определение Влад. Соловьев, обращается только в средство: и не замечая сами того, нумизматы пользуются предметом своим, и «наукою» и живыми монетами, как орудием… От этого, как я заметил по X. X. Гилю, они не умирают с тоскою: «ах, вот еще нумизматический вопрос не решен» и «доживу-ли я до решения (такого-то) нумизматического вопроса», но умирают или близятся к смерти вполне насыщенные… Как пчела с полною ношею меда, летящая в улей…

Нумизмат всегда доволен. Ничего не «ждет»… Что же сообщает это довольство, эту насыщенность, эту готовность умереть всякий час? Откуда это отсутствие тоски и недоумения, присущих всякому горячему ученому, перед которым «так много еще вопросов не решено». Да в одном:

— Я смотрел… И насмотрелся…

— Это чувство художника, эстетика…

Полны — человека магически, воскресшего в древность, погулявшего по рынкам Александрии, видевшего Арсиною и Веронику, с этим красивым покрывалом на голове, так хорошо легшим в складку около шеи, под затылком… Путешествовавшего в далекую Нумидию и Карфаген, — где видел символ Ваала, — будто принимающего на руки младенца-жертву (бррр…); по городам Малой Азии, шумным, сплетничающим, воюющим бесплодными войнами и торгующим богатым торгом… Посмотрел на персов, тогда еще мудрых, на их «феруэры» — души, поднимающиеся в жертвенном пламени над алтарем Ормузда… Послушал вестей из Бактрии, из Афин, Колхиды. И говорящего:

— Теперь в могилу. В их прекрасный Элизии, где я увижу Ахилла и Mionnet.

Все сыто. Счастливо. Закруглено.

И почти главное для наших скучных времен — «действительные статские советники» отшвырнуты к чёрту.

 

* * *

Итак, нумизматика подобно чтению «Contract social» Руссо: будит мужество, возстанавливает здоровье, делает человека сильнее духом и телом. Все нумизматы долго живут: «древние тени» питают их, как Одиссея, принесшего жертву Тирезию.  Нумизматика есть немножко «древнее жертвоприношение» — последнее оставшееся нам.

 

* * *

Около магии — мифы, сказки, угрозы, предчувствия…

«Удивительно», — передал мне один нумизмат — «все торговцы древними монетами имели трагическую судьбу… Или разорялись, — а некоторые даже кончили самоубийством». Он назвал несколько имен Берлинских, Мюнхенских и Парижских торговцев, сейчас забытые мною. «Вы знаете, — Беккер, ученый нумизмат, унизившийся до подделки (изумительной!) древних монет — повесился. Но вообще — все кончали печально. И торговля нумизматическая сейчас в руках одних евреев. Они выжили и богатеют»…

Он разсказывал это мне как «обыкновенную историю», между тем как это – миф и религия: «SACRA МОNЕТА» — надпись на поздней монете Констанция Хлора.

Могли-ли бы мы рубль или копейку назвать «sacer ruble», «sacra copeica»?… Какое несовместимое значение слов: «священный» — до Бога относящееся, с Богом связанное: а «рубль» и «копейка» — сюжет менял — скопцов на Гороховой, определивших «римские монеты».

Что же это значит?!

Монета у нас — надела фрак и танцует, а в древности она носила тогу и приносила жертву богам. Т.е.? Еще я прочел на антиохийских монетах Августа: «ARXIEREUS“-“АРХИЕРЕЙ»… Август, усыновленный Цезарем, муж Ливии, отец Юлии, тесть Агриппы – был… «архиереем»!!! Я почти вскочил со стула, когда прочел это в «металлическом зеркале» красивой сирийской монеты. Этого нет не только у Иловайского, но и у Моммзена.

Одно слово хлынуло на меня потоком света: да, конечно, «религия» для древних, как и их «боги» — были вовсе не то, что теперь нам объясняют в семинариях: что-то  бесконечное, весь мир держащее «в узде» ( «покорности») и с другой стороны — непременное, как «Отче наш» в таком то месте обедни. Все было иное… Какое? Но договорим: от всего мира шла религия, от облаков в небе, от дерева в лесу, их «cives» были соединены «религиею», волчица с Ромулом и Ремом на Капитолии — была ихнею «иконою», сенат был «иконообразен»… На греко-римских монетах так и читается: «IEPOC CVHKLHTOC» ( «Святой Совет»)…

Все «иконообразно» и вместе свешено… точнее – все шумит, делает, трудится, предпринимает, объявляет войны, заключает миры, «посоветывавшись с богами», испросив у них «знамений» и «указаний» (в жертвах, через рассматривание внутренностей заколотого по ритуалу животного). Что же это такое? Жизнь шумит, «свешена» и… «иконообразна». «Религия» не имела того тяжеловесного, страдальческого, трудового, «везущего воз» значения, как у нас: и не носила той «мундирности», «ризности» как у нас же: все было легче, в туниках, в тогах, в легком фимиаме, поднимавшемся от жертвенника, — все было прозрачнее и чище, невиннее и безболезненнее, чем у нас.

И как фимиам от жертвы не замыкался в построенном зданьице, а несся по полям, на торг, на форум, везде, всюду-так этою еще «легкою религиею», без «ордена» Станислава 3-ей степени», был обнят весь древний мир, и торговец, и гражданин, и моряк, и воин…

— Как же бы Беккеру было не удавиться: он подделывал древние «sacrae imagines», «sacras monetas»! Делал — идолы, когда обязан был только вырывать из земли подлинные! Он совершил святотатство — и погиб.

— Да и торгующие… Не сдобровали, потому что торговали собственно «иконками» древности, принимая их как скопцы-менялы за наши «гривенники» и «рубли», без священного в них значения… И были наказаны богами. Боги, древние, гневные и еще живые боги — наказали за «неподобное» обращение с частицами своего культа, своей религии, своих храмов — каковыми были тогдашние «сикли», «драхмы», «статеры», «динарии», «асы», — «священство» коих было настолько велико и, главное, чувствуемо, осязаемо, что царям до позднего времени и в голову не приходило выставлять на монетах свои изображения, изображения, imagines humanae.

Только позже, когда в этой «легкой как дым» религии, цари, совершившие изумившие мир подвиги; подвиги как «чудотворение» — начали ощущать себя «богами», «Иеос» (титул многих царей на монетах) — тогда уже как «Иеос» они начали помещать на монетах и свои изображения, чередуя их с «небожителями-героями», как Геракл, с местными нимфами, с жрицами и вакханками и наконец, с самими богами и богинями. На монетах Филиппа Македонского — Аполлон, его сына Александра — Геракл; но Гераклу с его символами и одеянием (голова, обернутая в шкуру Немейского льва) придавались черты лица царя; и изредка (на монетах, чеканенных в Родосе) — подлинный портрет Александра Великого; и все же с сохранением символов Геракла.

— Как же было торговцам не разориться. Гневные боги рассеяли их богатство… Сломали хижины, пустили по миру семью. И пощадили только евреев, которые к «монете» имеют совершенно другое отношение, не циничное и неуважительное, а какое подобает древнему человеку — религиозное.

Еврейская вера – ветвь древнего богопочитания. Из Рима присылались жертвоприношения в Иерусалим, как бы пересылались «свечи и масло» с жертвенников Капитолийского Юпитера на жертвенник Элогиму… Но не «Иегове», специальному богу одних только евреев. Евреи поклонялись Богу под двумя именами: Иегове — это было открыто для них одних; и Элогиму — под каковым именем они Его чтили вместе со всеми народами, как Творца Вселенной.

И еврейские первосвященники, вот о коих мы учим в «Законе Божием», будто они «всех чужих богов отвергали», римский фимиам курили на своем жертвеннике. Вот отчего евреи, торгуя древними образками (sacra moneta Констанция Хлора) — и не разорились естественно: Афина или Посейдон, как и древние вакханки и нимфы – на них не гневаются, как на «своих». Как на себе «двоюродных», как на своих «дедов» и «теток» — племянники, племянницы — и внуки и внучки…

Но этой гипотезы, полной своей уверенности, я ученому нумизмату не сказал. «Осудит за безбожие, ны осмеет как окаяну». Но «сказки» милы богам.               |

 

* * *

Однако я все мало подвигаюсь в изложении предмета.

А. К. Марков «ввел» меня в познание нумизматики, — как я стал собирать монеты именно как «sacra imagines», как часть древнего «вещепочитания».

Кстати, как у нас просфоры пекут при церкви, — непременно при ней и только при ней, так естественно древние монеты чеканились при храмах. И слово «sacer», как и характер отношения к монетам древних, можно изъяснить через сближение с нашими «просфорами»: это и не «святой» и не «священный» даже, но «чего нельзя касаться всуе». Ни — «лгать около этого» или «обманывать». И, думается, торговля долгое время уже оттого должна была быть честною, добросовестною и строгою, что средством ея были эти «просфорки» из металла, около которых лукавить было «грех».

Римские монеты чеканились при храме богини Юноны: её римляне почитали невидимою покровительницею монетного мастерства, и помогающею резчикам и чеканщикам в их трудном и тонком искусстве. Поэтому среди других своих «прозваний» Юнона носила и это – IVNO MONETA.                                     -I

 

[Примечание М. М. Спасовского: Следом на рукописи сейчас же — наискось рукою В. В. Розанова стоит крупными буквами: «Дальше письма Флоренского»].

 

Литература:

Розанов В. В. 1) Сочинения / Под ред. В. Г. Сукача. М., Танаис, 1994-1996. [Вышло 2 тома]; Он же. Собр. соч. / Под общ. ред. А. Н. Николюкина. М., Республика. 1994-2005 [Вышло 19 томов].

2 Спасовский М. М. В. В. Розанов в последние годы своей жизни. Среди неопубликованных писем и рукописей. Берлин: Русское национальное изд-во, 1939. По сообщению с.н.с. ГМИИ Л. А. Заворотной очерк В. В. Розанова был переиздан в США в 1968 г.

Спасовский Михаил Михайлович (1890-1971), публицист, редактор-издатель литературно-художественного студенческого журнала «Вешние воды», издававшегося в Петрограде с 1913 г. по июль 1918 г.

Флоренский Павел Александрович (1882-1937), православный священник, философ, ученый. Близкий друг и единомышленник В. В. Розанова.

Потин В. М. Забытые имена двух нумизматов (о В. В. Розанове и Н. К. Рерихе) // II ВНК. С Петербург. 6-8 апреля 1994 г. Тез. докл. СПб., 1994. С. 81-83.

Розанов В. В. Среди художников. М.. Республика, 1994. С. 229—238.

Марков Алексей Константинович (1858-1920), хранитель, а в 1900-1920 гг. — заведующий Монетным отделением Эрмитажа, специалист по восточной и западноевропейской нумизматике.

Орешников Алексей Васильевич (1855-1933), хранитель монетного собрания Исторического музея в Москве. Специалист по античной и русской нумизматике.

Гиль Христиан Христианович (1837-1908), известный петербургский коллекционер, формировал нумизматические коллекции Д. И. и И. И. Толстых, великого князя Георгия Михайловича, один из авторов «Корпуса русских монет императорского периода, изданного великим князем Георгием Михайловиче».

Ретовский Отто Фердинандович (1849-1925), хранитель Монетного отделения Эрмитажа, автор ряда трудов по восточной и византийской нумизматике.

Грубе Август Вильгельм (1816-1884), немецкий педагог, автор популярных книг по всеобщей истории.

Голлербах Э. В. В. Розанов. Жизнь и творчество. Пб., Полярная звезда, 1922. С. 8; Эрих Голлербах «Встречи и впечатления/Сост., подготовка текстов и комментарии Евгения Голлербаха. СПб., 1998

Голлербах Эрих Федорович (1895-1942), историк искусства. Друг и ученик Розанова, его исследователь и биограф.

Страхов Николай Николаевич (1828-1896), философ, литературный критик, публицист. Старший товарищ В.В.Розанова.

 

Вступление, подготовка текста и комментарии Е. В. Лепехиной

В настоящее время ведется работа над разделом Статьи и материалы